?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
Дискуссионный материал (тезисы тов. Мясникова, письмо тов. Ленина, ответ ему)
кот
red_w1ne
Организационное бюро ЦК командировало меня в Петроград (как мне удалось установить потом, я был сослан на исправление).

В тот момент, когда я приехал в Петроград, настроение в нем было праздничное. Все газеты писали, что «спящий просыпается», петроградская промышленность опять начинает дышать полной грудью: оцепенелые от долгого бездействия члены ее расправляются, и скоро великая трудовая Республика почувствует могучее, животворящее дыхание великана. Газеты пестрели сообщениями о прибывающих мобилизованных рабочих для вновь открываемых заводов и от имени пролетарской власти вперебой заключали их в свои объятия, принимая в свою пролетарскую семью. Так было в конце октября. 29-го октября на заседании Петросовета т. Рудаков делает доклад о топливном снабжении Петрограда и приводит следующие цифры: «за истекший 1919-20 г. Петроград израсходовал, считая все на дрова, 612 000 кубических саженей. В связи с увеличением норм населения и потребности вновь пущенных заводов на 1920-21 г. нужно 725 000 кубических саженей. За шесть месяцев 1920 г. (с 5 по 10 месяц) доставлено, считая все на дрова, 385 000 кубических саженей. За это время 1919 г. доставлено 250 000 кубических саженей, т.е. на 132 000 кубических саженей меньше. В 1919 г. на 1-е декабря было 50 000 кубических саженей дров. Если мы допустим, что максимальный расход будет в 70 000 кубических саженей в месяц, минимальный расход топлива в Питере будет в 30 000 кубических саженей, то на 1-е декабря нынешнего года будем иметь 110 000 кубических саженей, вместо 50 000 кубических саженей прошлого года. Итак, заключает докладчик, несмотря на все тяжелые условия, в которых приходилось работать, все-таки кривая топливоснабжения поднимается кверху. Мы двинулись с мертвой точки, и если в дальнейшем будем проявлять самодеятельность, то хотя совсем из топливного кризиса и не выйдем, но значительно сможем его смягчить (см. стенографический отчет). Это было 29-го октября. Во второй половине ноября прошел слух по Питеру, что часть заводов останавливается, вследствие отсутствия топлива.

На вопрос, правда ли это, тов. Угланов (тогда он был секретарь Совета Союзов) ответил: «Провокация».

Такого мнения держались не только в Совете Союзов, но решительно во всех руководящих органах.

Но это потемкинские деревни. Присматриваясь поближе, я начинал видеть (немало изумляясь) Петроград не такой парадно-красный: фабрики, заводы часто бастовали; там не было коммунистического влияния и не чувствовали своей власти и чувствовали власть по множеству неустройств ее, больно бьющих рабочего. Чувствовали, что власть есть, но чужая и далеко. Чтоб получить что-нибудь от нее, надо «давить»: «не надавишь, не получишь».

Забастовки-итальянки возникали по всякому пустому поводу.

Созданная для военного времени система управления приспособлена была совсем не к тому, чтобы прислушиваться к настроениям недр фабрик и заводов, а к тому, что происходит в центре, наверху. За это время вырабатывается специальный вид коммуниста. Этот коммунист развязен, толков, все знает, а, главное, умеет угодить начальству, что начальство с некоторого времени начинает очень любить. Пользуется ли он влиянием среди рабочих, или нет, какое ему дело? Начальство любит – и хорошо.

Во всех возникавших забастовках-итальянках винили меньшевиков и эсеров, этих зловредных агитаторов и, желая избавить себя от крамолы, их арестовывали. Но, несмотря, на спасительные меры, забастовки не прекращались, а, наоборот, обострялись, а меньшевики и эсеры из людей без всякого влияния, репрессиями превращались в героев и вскоре за них восставали всем заводом, восставали горой. А коммунисты из комячеек в глазах масс превращались в комищеек. Обилие непорядков в Петрограде давало пищу меньшевикам и эсерам; они могли говорить о них, говорили простую, доступную уму каждого рабочего правду. А коммунисты говорили о возвышенных материях, о будущем земном рае. О непорядках же говорить он не смел, не только пред беспартийной массой, но и перед партийной, так как рисковал быть высланным (конечно, не по этапу).

Коммунист обязан был говорить, что все хорошо. Партийная пресса и инакомыслие считала от лукавого. Полнейшая безответственность перед массой партийной и беспартийной, потому что она безмолвна. Она должна или бастовать, или молчать. За забастовку-то, пожалуй, никого не арестуют, - все бастуют, а за разговор наверняка или вышлют, или посадят. Партийной массе, середняку разрешается говорить о маленьких грешках и только о маленьких, а если покрупнее, надо молчать. Ответственность перед ЦК? Но ведь там свой парень есть, тов. Зиновьев.

Мне тов. Зиновьев, в присутствии очень многих товарищей партийного собрания трех районов (Смольнинского, 1-го городского и Московского), сказал: «Вы перестаньте разговаривать, а то мы вас из партии исключим. Вы или эсер или больной человек». Вот тон, который задан питерской организацией. Если вы не согласны с непогрешимым папой, то анафема. Так со мной, видавшим виды, конечно, больше тов. Зиновьева, а как с середняком партийцем? А с беспартийным как? Всякая попытка сказать критическое слово ведет к зачислению смельчака по штату меньшевиков и эсеров со всеми вытекающими отсюда последствиями. На этом фоне происходит разложение верхушек, развивается пьянство, сопровождаемое правилом: рука руку моет, кумовство, а в учреждениях без доклада не входи, бестолочь, волокита. Работники назначаются по принципу своих ребят. «Астория», охраняемая пулеметами, делается притчей во языцех – она пьяная.

Дальше