Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

кот

Гулльский инцидент

Около полуночи наш отряд проходил Доггер-Банку — отмель в Немецком море. Знаменитую обилием рыбы. На этой отмели всегда можно видеть рыболовные суда. Впереди нашего отряда взвились трехцветные ракеты. "Суворов", приняв их за неприятельские сигналы, открыл боевое освещение, а вслед за этим с него грянули первые выстрелы. Его примеру последовали и другие броненосцы. Так началось наше "боевое крещение".

На "Орле" все пришло в движение, как будто внутрь броненосца ворвался ураган. Поднялась невообразимая суматоха. Заголосили горнисты, загремели барабанщики, выбивая "дробь-атаку". По рельсам, подвозя снаряды к пушкам, застучали тележки. Оба борта, сотрясая ночь, вспыхнули мгновенными молниями орудийных выстрелов. Заревела тьма раскатами грома, завыла пронизывающими ее стальными птицами. На палубах не прекращался топот многочисленных ног. Это бежали снизу наверх и обратно люди; они метались по всем отделениям и кружились, как мусор в вихре.

Слышались бестолковые выкрики:

— Миноносцы! Миноносцы!

— Где? Сколько?

— Десять штук!

— Больше!

— Черт возьми!

— Погибать нам!

Вольноопределяющийся Потапов выскочил из своей каютки в одном нижнем белье. На его маленьком лице выразилась полная растерянность, глаза тупо вращались, ничего не понимая. Он бросился было к трапу, но сейчас же отпрянул обратно. Ничего не придумав другого, он вскочил на умывальники, бормоча что-то, улегся в его желоб. Некоторые матросы запаслись спасательными кругами. Другие, выбросившись на верхнюю палубу, хватали пробковые койки. Кто-то крестился, и тут же летела отвратительная матерная брань. В левый борт дул ветер, рычало море и лезло через открытые полупорты внутрь судна. С жутким гулом разлилась по батарейной палубе вода. Ошалело стреляли комендоры, не целясь, куда попало, стреляли прямо в пространство или в мелькавшие в стороне огни, иногда прямо в воду борта, иногда туда, где останавливался луч прожектора, хотя бы это место было пустое. Прислуга подачи, не дожидаясь выстрела уже заряженной пушки, тыкала в казенник новым патроном. Вместе с мелкой артиллерией бухали и шестидюймовые башенные орудия. Наверху трещали пулеметы и этим, самым только больше нервировали людей, вносили замешательство на судне. В грохоте выстрелов, в гвалте человеческих голосов иногда можно было разобрать ругань.

— Что вы делаете, верблюды? Куда стреляете?

— Наводите в освещенные миноносцы!

С заднего мостика сбежал на палубу прапорщик с искаженным лицом и, держа в руках пустой патрон, истерично завопил:

— У меня все снаряды расстреляны! Орудийная прислуга обалдела, не слушается! Я им морды побил! Дайте скорее еще снарядов!

Кильватерный строй нашего отряда сломался. Часть прожекторов освещала суда, которые мы расстреливали, а остальные двигали свои лучи в разных направлениях, кромсая ночь, создавая беспорядок. Далеко впереди и справа на расстоянии в несколько миль сверкали вспышки сигналов. Только впоследствии узнали, что там проходил эшелон адмирала Фелькерзама, а сейчас его тоже признали за противника. Но каково же было удивление всех, когда слева, совсем близко, вдруг загорелись прожекторы и, ослепляя людей, уперли свои лучи в наши броненосцы. Создалось такое впечатление, что нас окружают вражеские силы со всех сторон.

Объятые ужасом, некоторые загалдели:

— Японские крейсера!

— Целая эскадра идет на нас!

С нашего отряда открыли огонь по этим прожекторам, что освещали слева, из мрака. Оттуда тоже начали отвечать стрельбой. Через "Орел", завывая, полетели чьи-то снаряды. На ближайшем судне, вероятно на "Бородине", покрыв все остальные грохоты, раздался выстрел двенадцатидюймового орудия.

— Мина взорвалась! — закричал кто-то на "Орле".

— Где? У нас?

— Вероятно, "Бородино" потопили.

— Сейчас и нас взорвут.

И новая весть, изменяясь на все лады, покатилась вниз по всем отделениям. Так, принимая искаженные формы, чудовищно изменилась действительность в сознании людей, взбудораженных паникой. Броненосец, казалось, превратился в плавучий дом сумасшедших.

"Цусима"
кот

Адмирал Кузнецов об отношениях внутри сталинского руководства

055.cjs484pnwrkkgs4c4g0gwwgso.ejcuplo1l0oo0sk8c40s8osc4.th

В молодости мои жизненные идеалы целиком совпадали с конечными целями нашей партии, в которых я никогда не сомневался. Да и как возможно сомневаться в том, что действительно хорошо, и сомневаться мне, который получил все, начиная от образования и положения в обществе, только благодаря социалистическому строю, установленному в результате Октябрьской революции.

Однако пути и способы достижения светлого будущего я в годы молодости идеализировал больше, чем следует. Мне пришлось не раз вносить коррективы в свои наивные представления, причем вносить их не только с огорчениями, но и с определенным ущербом. Так, до последних лет я слишком большое значение придавал справедливости, которая, по моему убеждению, должна пронизывать весь наш строй, всю нашу систему. Когда-то мне привили, что коммунист — это самый справедливый, прямой и честный человек. А наши руководители мне представлялись подобно сверхъестественным существам, кристально чистыми, справедливыми и искренними людьми.

Занимая различные посты, я, по мере продвижения вверх по служебной лестнице, ожидал встретить там еще более идеальных, если можно так выразиться, людей-коммунистов. В этом меня не раз постигало разочарование. Жизнь на практике оказалась совсем не такой идеальной, как я ее себе представлял. Самое большое разочарование меня постигло, когда я, встречаясь с высокими руководителями, в первый же период своей работы получил несколько тумаков за искреннее изложение своей точки зрения. Я был уверен, что, как коммунист, не могу кривить душой перед своим начальством, а на практике оказалось, что подобная моя позиция — всего лишь «простодушие», никому не нужная наивность, и не более того. Это заставило меня присмотреться, как же поступают люди, более искушенные по работе в высших сферах. Я с горечью констатировал, что они не так уж щепетильны насчет искренности.

Никогда не забуду разговор на квартире у Сталина, когда я откровенно поделился с Молотовым своим сожалением по поводу того, что далеко не всегда мне удается удачно выразиться, попадая, как говорится в точку, но что делаю я это в любом случае искренне, как понимаю тот или другой вопрос. А он мне на это как бы в поучение молодому человеку: «Только «шляпа» высказывает то, что думает». Я, конечно, понимал, что в разговоре с врагами или в дипломатических переговорах с иностранцами не следует простодушничать, но никак не мог усвоить, зачем нужно хитрить также и в разговорах со своими руководителями. Потом, не раз оказываясь в соответствующих ситуациях, я наблюдал за разговорами окружающих, думая, в какой степени их разговоры откровенны, и в некоторых случаях становился свидетелем того, как вот, например, товарищ Н. теперь говорит совсем не то, что думает, а соглашается с тем, с чем всего несколько часов тому назад он был не согласен.

Образцом такой беспринципной изворотливости был Булганин. Сколько раз я не только изумлялся, а просто возмущался, как он менял в угоду начальству свое мнение, высказанное накануне. Да не просто менял, а еще и ругал тех, кто накануне докладывал ему верные решения. Как раз им-то он и приписывал те глупости, в которых сам был вчера убежден.

Например, разбирается вопрос о зенитном вооружении корабля, и вопреки нашему мнению он настаивает поставить такие-то пушки. Мы не соглашаемся. На следующий день при докладе Сталину получается конфуз. Сталин спрашивает: «Кто эти глупости выдумал?» И тогда он (Булганин) без зазрения совести тут же в глаза докладывает, что «вот они, моряки, предлагают так, а не иначе».

Не раз битый, я и сам, конечно, научился не вылезать со своим мнением, не узнав мнения начальства. Но преуспеть в этом деле я не мог. Так до конца своей службы, как будто кто-нибудь тянул меня за язык, мне хотелось сказать то, что я думаю, а не то, что полезно лично для меня. А сколько образцов преуспевания имел я перед собой, чтобы освоить этот стиль работы!

Первые «медовые» месяцы работы в Москве прошли быстро и были нехарактерны. Ко мне присматривались и щадили меня. Истинное положение я узнал позднее...

Как же встретили мое назначение флотские круги и мои ближайшие помощники по работе в наркомате? Как сложились отношения с работниками? Об этом правильнее сказать в свете прожитых лет и не руководствоваться воспоминаниями того времени.

Я был молод и без достаточного опыта. Многие, не говоря об этом, конечно, прямо, критически отнеслись к моему назначению. Не случайно несколько раз мне между прочим напоминал об этом и Сталин. «Вот говорят, что вы молоды, а мы назначили и не побоялись», — как-то упрекнул он меня, когда я высказался против одного назначения, ссылаясь на неопытность кандидата.

Я и сам понимал, что по возрасту и опыту не был подготовлен к такому высокому посту. Это я прямо высказал летом 1939 года в училище Фрунзе, беседуя с выпускниками. «Я далеко не обладаю нужными знаниями, но раз меня назначили, считаю своим долгом приложить все усилия, чтобы справиться с работой», — и сказанное было правдой. Не мне судить, насколько мне это удалось.

Положительным в моем назначении являлось то, что я был моряком и до этого все время плавал на кораблях, командовал крейсером и флотом, а стало быть, имел определенные преимущества перед Смирновым или Фриновским, что, видимо, многие ценили. Первый нарком ВМФ продержался недолго и после разгромных поездок по флотам сам был арестован. Фриновский же, человек далекий от флота и явно случайный, больше занимался присмотром за людьми с помощью своих соглядатаев да нагонял страх на руководителей — специалистов флота.

Вскоре после моего назначения общие разговоры прошли и начали складываться отношения с людьми, которым я был подчинен или которые были подчинены мне.

В конце 1939 года обстановка изменилась. Началась вторая мировая война. В вопросах подготовки к войне Наркомат обороны и Генеральный штаб должны были давать все исходные данные для Военно-Морского Флота. Судостроительная программа отошла на второй план. Правительство было занято более крупными и спешными делами, а флотские вопросы стало решать еще труднее. Уяснив, что это не модно, остыли к нам — морякам и помощники Сталина. Со временем с каждым из них сложились определенные отношения. Особняком, конечно, стоял Сталин. С ним у меня не установились отношения подчиненного к начальнику, даже тогда, когда он стал Предсовнаркома. Его тогда уже чаще звали вождем или хозяином (что мне страшно не нравилось); с какой-то беспредельной властью и без всякого регламента в отношении к своим подчиненным руководил он безраздельно всеми и вся.

Дальше